Становление «смертономики» обусловило значимые перемены в российских экономике и обществе. Перспектива огромных заработков привлекла в армию в основном жителей бедных регионов, не имевших постоянной работы, обремененных долгами, а также криминальные и деклассированные элементы, которых кроме этого привлекло обещание снятия имеющейся судимости. В результате Кремль «выкупил» жизни тех россиян, которые не имели почти никакой экономической ценности – и сделал это за деньги, превышавшие ожидаемые заработки до конца их жизни. Помимо вбрасывания в экономику значительных средств, эта политика привела к резкому подъёму зарплат в большинстве отраслей, поддерживающему потребительский спрос. Гигантское число смертей, ставших результатом осознанного выбора людей, не вызвало протеста в обществе, что позволило властям представлять готовность умереть – по зову государства в качестве важной социальной ценности россиян. Это усилило апологию милитаризма и укрепило новый кремлёвский культ жертвенности.

Отмечается, что «смертономика» – это не только важный элемент новой российской хозяйственной системы, сформировавшейся после начала войны, но также инструмент легитимации присущего путинскому режиму избирательного применения правовых норм и средство инкорпорирования элементов криминальной культуры в социальную и политическую сферы. «Монетизация жизни», лежащая в её основе, существенно раздвигает стандарты допустимого поведения и окажет серьёзное влияние на образ жизни россиян на многие годы.

В докладе уделяется особое внимание оценке количественного влияния «смертономики» на экономические процессы в России, а также предлагаются ответы на вопросы о том, сможет ли подобная практика поддержать российский милитаризм и сохранить значение даже после окончания агрессивной войны в Украине.
 

Война России против Украины продолжается уже четыре года, недавно превзойдя по продолжительности войну между Германией и Советским Союзом. Она стала самой кровавой в Европе за последние три четверти века – по разным оценкам, с обеих сторон в ней погибли от 350 до 450 тысяч человек  и не менее миллиона получили ранения и увечья . Нападение Кремля на соседнюю страну породило крупнейший в истории объединённой Европы приток беженцев: число мигрантов из Украины, поныне находящихся в странах Европейского союза (ЕС) , в четыре раза превышает максимальное количество беженцев, прибывших из Сирии после 2014 года , и более чем в десять раз – число спасавшихся в ЕС от конфликтов в Югославии . В России волна эмиграции, порождённая началом войны и «частичной мобилизацией» 2022 года, стала наиболее масштабным единовременным исходом за предшествующее столетие .

Однако, несмотря на огромные людские потери, невообразимые финансовые и материальные затраты, и даже на большую вероятность перерастания конфликта в новую мировую войну, большинство россиян относятся к происходящему без излишнего драматизма. Тревожность в российском обществе в последние месяцы распространена куда меньше, чем летом 2022-го  даже несмотря на то, что война часто затрагивает «мирное» население страны. Да, социологией отмечается нарастающая усталость от происходящего, но она не только не трансформируется в протест, но даже не вызывает устойчивого отторжения путинской политики. Как ни странно, но в спешке придуманный Кремлём термин «специальная военная операция» сейчас, кажется, достаточно адекватно описывает то, как события воспринимаются значительной частью россиян, которые не считают войну войной вовсе не потому, что так требует Кремль.

Такое положение вещей объяснимо: для человека, выросшего в советском обществе и воспитанного на его культурных канонах, война всегда ассоциируется с нарушением привычного уклада жизни, потерей дома и имущества, дефицитом, карточной системой на продукты питания/первой необходимости, ненормированным рабочим днём, ограничениями в перемещениях или принудительными займами – но ни с чем подобным россияне сегодня не сталкиваются . Самым же очевидным и принципиальным отличием происходящего от «настоящей войны» является отсутствие массовой мобилизации (когда Кремль попытался реализовать её «частичный» вариант осенью 2022 года, стало ясно, что цена этого манёвра запредельна и масштабирован он быть не может ) – выбор «добровольцев», отправляющихся на фронт, выглядит в таком случае их частным делом, а те риски, что они на себя принимают, касаются исключительно их самих, а также их родных и близких, протесты которых весьма редки и в последнее время даже не требуют реакций, подобных предпринимавшихся властями в первые месяцы после «частичной мобилизации» (о чем-то похожем на волны общественного недовольства, характерные для эпохи первой чеченской войны, не приходится и говорить).

Именно опора не на призывную, и даже не на контрактную (под таковой следует понимать армию, служба в которой – как в Европе или США – обеспечивает средний для той или иной страны уровень дохода), а на наёмническую армию, и позволяет В. Путину продолжать войну, в которой солдаты и офицеры зачастую утрачивают человеческий облик. В то же время деньги, которые Кремль платит как тем, кто идёт убивать таких же православных славян, как и они сами, да ещё и живших когда-то в одной с ними стране, так и родственникам тех, кто сам оказывается убит, становятся важным стимулом российской экономики. По расчётам как российских, так и европейских экспертов, сумма зарплат военных и пособий, выплачиваемых как в момент их отправки на фронт, так и в случае гибели, достигает 3-4 триллионов рублей ежегодно с начала войны , или около 2% ВВП России. Человек, вербующийся в армию в среднем российском регионе, воюющий год и чья гибель на фронте документирована, приносит членам своей семьи доход, который он не смог бы заработать за 15-20, а в ряде случаев и за 25 лет работы в гражданском секторе в своем регионе: так участие в войне и даже смерть становятся в России самымэффективным способом распорядиться жизнью .

Это утверждение кажется современному человеку чудовищным, но за ним скрывается ещё более ужасная реальность. Дело в том, что в стране, где в последние десятилетия уровень жизни существенно вырос, высокая плата за запредельный риск способна привлечь далеко не всех. Поэтому большинство из завербованных – это либо криминальные или деклассированные элементы; либо люди, оказавшиеся в экстремальной жизненной ситуации (потерявшие работу, не способные расплатиться по кредитам, остро нуждающиеся в средствах для обеспечения семьи); либо занятые временной и низкооплачиваемой неквалифицированной работой. Так или иначе, всё это люди, не являющиеся для экономики значимым ресурсом – и поэтому «смертономику» можно определить как превращение ничтожных с хозяйственной точки зрения жизней в осязаемые финансовые активы . Видимая кощунственность этого утверждения не должна затенять его экономическое содержание: путинская война именно потому остаётся столь приемлемой для России со многих точек зрения, что она непосредственно не разрушает её человеческий капитал (последний деградирует в гораздо большей мере от эмиграции, чем от военных потерь), но позволяет перераспределять значительные средства в направлении депрессивных регионов и низкодоходных социальных групп. Основные экономические выгоды проявляются «здесь и сейчас», а все негативные последствия – от демографического провала до упадка технологий – отнесены на будущее.

Рутинизация войны и смерти, которая оказывается социальным результатом «смертономики», дополнительно укрепляют путинский режим, так как соединяют в непротиворечиую картину жертвенность, выдаваемую кремлёвскими идеологами за «традиционную ценность» , и экономическую логику, обусловливающую нынешнее наёмничество. «Смертономика» становится в итоге жестоким know-how современного российского режима, в полной мере воплощающим его антигуманный характер, но создающим для него прочную экономическую основу.
 

Владислав Иноземцев – экономист, доктор экономических наук, создатель и с 1994 по 2011 год директор АНО «Центр исследований постиндустриального общества». С 2002 по 2012 год – главный редактор ежемесячного журнала «Свободная мысль». С 2011 по 2014 год – заведующий кафедрой Факультета государственного управления Московского государственного университета (МГУ им. М.Ломоносова) и профессор Высшей школы экономики. С 2014 года работает за пределами России, являлся приглашённым научным сотрудником Института проблем человека (Вена), Университета Джонса Хопкинса и Центра стратегических и международных исследований (Вашингтон), Германского общества внешней политики (Берлин) и иных научных центров. Сооснователь Европейского центра анализа и стратегий (СASE) (Никосия, Кипр).